Сорок лет выбираясь из тени отца, Femi Kuti построил собственное здание — восьмого апреля в Heimathafen Neukölln он проверит, может ли оркестровый afrobeat, слишком длинный и слишком громкий для стриминговой эпохи, всё ещё работать как оружие.
Juana Molina, бросившая аргентинское телевидение ради тридцати лет музыки из петель и мутаций, выступает в берлинском silent green Kulturquartier — бывшем крематории, где её ирония по поводу торжественности столкнётся с архитектурой, спроектированной для ритуала.
Десять музыкантов из рабочего района São Paulo, полтора десятилетия играющих афробит без единого спетого слова, привозят свой неклассифицируемый звук под крестовые своды берлинского Gretchen — бывших прусских конюшен, где каменная акустика обещает превратить четыре духовых и двойную перкуссию в нечто физически неизбежное.
Из Tamanrasset, с края Сахары, Imarhan привозят в берлинский Gretchen звук, построенный не на ожидании индустрии, а на собственной студии, собственном языке и упрямой логике культурной автономии.
В MONOM — берлинской звуковой лаборатории с 48 динамиками в воздухе и сабвуферами под полом — виолончелистка и вокалистка Nesrine попробует сделать то, к чему шла от оркестровых ям до сольной электроники: превратить голос из точки в среду.
Cairokee приезжают в Huxleys Neue Welt спустя четырнадцать лет после Tahrir — не как живой памятник революции, а как группа, превратившая хроническое разочарование в материал и отказавшаяся замолчать.
Тридцать лет горящей машины, число погибших в заголовке альбома и ни одного слова со сцены — Godspeed You! Black Emperor привозят в Festsaal Kreuzberg звук, который снова совпал с моментом.
Пятьдесят роялей, настроенных на разные частоты, кольцом вокруг слушателей в бывшей электростанции 1897 года — Georg Friedrich Haas открывает MaerzMusik 2026 композицией, которая не столько звучит, сколько ставит под вопрос саму договорённость о том, что значит слышать.
Голос, которому почти полвека запрещено звучать на родине, заполнит неоготический неф Passionskirche в Kreuzberg — районе, где Иран не абстракция, а адрес соседей за стеной.
Девочка из саамской семьи, где йойк был под запретом, через шестьдесят лет заполнит своим голосом Kammermusiksaal берлинской Philharmonie — зал, где архитектура не оставляет укрытия от звука, а культурная память оказывается прочнее инструментов её подавления.