Один и тот же вопрос, записанный тремя системами письма: 胡 — китайский иероглиф, исторически обозначавший не-ханьские народы к северу и западу от империи — хунну, тюрков, монголов; هو — арабское местоимение «он», фонетически перекликающееся с английским «who»; и, собственно, само «who» латиницей. Уже в названии — лингвистическая машина, где каждый поворот меняет не только звучание, но и саму онтологию вопроса. Кто такой чужой? Зависит от алфавита. Это типичный ход для Slavs and Tatars: начать с каламбура и закончить геополитикой.

С 21 марта 2026 года берлинский коллектив Slavs and Tatars показывает выставку *胡(هو / who) are you?*, параллельно представленную в гонконгской галерее Rossi & Rossi. Название — не риторическая фигура, а рабочий инструмент: коллектив почти двадцать лет исследует, как вопрос идентичности меняется в зависимости от того, на каком языке и в какой системе координат его задают.

Slavs and Tatars возникли в 2006 году как читательский кружок — буквально: группа друзей обменивалась редкими книгами антропологического и лингвистического толка. Коллектив принципиально анонимен, но известно, что его сооснователь — Payam Sharifi, художник иранско-американского происхождения. Польша и Иран — два полюса того пространства, которое группа определяет как «к востоку от бывшей Берлинской стены и к западу от Великой Китайской» — почти пятая часть земной суши. Метод с тех пор не изменился: чтение как коллективный акт, текст как точка входа в материальную культуру, язык как политика.

За эти годы они перешли от книжного клуба к институциональным выставкам — Tate Modern, Centre Pompidou, биеннале в Gwangju. Nicholas Cullinan в Artforum назвал их «самым космополитичным из коллективов» — и это точное описание метода, а не вежливость. Работа организована по исследовательским циклам: политика алфавитов (*Language Arts*), средневековая дидактическая литература (*Mirrors for Princes*), синкретизм (*Not Moscow Not Mecca*). Каждый цикл порождает скульптуры, инсталляции, книги и lecture-performances — жанр, который коллектив превратил в свой фирменный формат, нечто среднее между академическим докладом и стендапом.

Серьёзная эрудиция, поданная через поп-культуру и материальную изобретательность. В *The Contest of the Fruits* средневековый уйгурский текст-мунáзара — литературный спор, в котором фрукты и продукты аргументируют своё превосходство друг перед другом — превращается в анимированный рэп-баттл между персонифицированными фруктами. Средневековая риторика перемонтирована в формат, где хвастовство и самопрезентация считываются мгновенно. В *MERCZbau* — одном из самых концептуально плотных проектов — коллектив создал воображаемый мерч несуществующего факультета восточных исследований Университета Яна Казимира во Львове, который не пережил послевоенного передела границ между Польшей и Украиной. Название отсылает к *Merzbau* Kurt Schwitters — тотальной инсталляции, уничтоженной Второй мировой, — и этим жестом превращает университетский сувенирный магазин в мемориал утраченного знания. Часть Balenciaga, часть университетский кэжуал — мерч как носитель утраты.

В центре практики стоит фигура Molla Nasreddin — полулегендарного суфийского мудреца-трикстера, традиционно относимого к XIII веку, который, по преданию, ездил на осле задом наперёд. Лицом в прошлое, но двигаясь в будущее. Это не декоративная метафора, а структурный принцип. Коллектив настаивает: прогресс не обязан быть линейным, а забытые, маргинализированные или «архаичные» системы знания — исламская каллиграфия, средневековая сатира, домодерный мистицизм — содержат инструменты, необходимые для понимания настоящего. Не ностальгия. Стратегия.

Что именно покажут в Берлине, из доступных источников реконструировать сложно — конкретная площадка и состав работ не объявлены. Но тематическая рамка ясна: выставка продолжает исследование того, как вопрос «кто ты?» — базовый акт социальной категоризации — функционирует по-разному в разных языках и культурных системах. Пресс-релиз галереи говорит о «сопротивлении редуктивным вопросам идентичности, преследующим и правых, и левых по всему миру». И здесь важна не столько конкретная экспозиция, сколько то, что делает наложение трёх письменностей в названии: иероглиф 胡, означавший «варвар» для ханьской империи, — это та же логика исключения, что и европейский ориентализм, только развёрнутая в другую сторону компаса. Slavs and Tatars работают именно в той зоне, где эти два вектора пересекаются.

Есть соблазн вписать их в тренд постколониальной критики — формально они туда вписываются. Но позиция тоньше. Они не деконструируют «Запад» с позиции «Востока». Они показывают, что сами категории — подвижные лингвистические конструкции, которые выглядят принципиально по-разному в зависимости от того, читаете ли вы слева направо, справа налево или сверху вниз. Направление чтения — это уже политика. Алфавит — уже идеология. Вопрос «кто ты?» — уже ответ, потому что грамматика, в которой он задан, заранее определяет, какие варианты допустимы.

Мудрец на осле продолжает ехать задом наперёд. Ему не нужно видеть, куда он движется. Ему нужно помнить, откуда.