В китайском языке иероглиф 胡 (hú) исторически обозначал «варвара» — чужака с севера или запада, кочевника, того, кто находится по ту сторону стены. В арабском هو (huwa) — просто «он», местоимение третьего лица, указание на кого-то другого, кого-то отсутствующего. А по-английски "who" — вопрос, обращённый к самой идентичности. Три слова из трёх языковых систем, связанные призрачным фонетическим сходством, семантически — расходящиеся веером. Именно в этом зазоре между звуком и смыслом, между алфавитами и принадлежностями, Slavs and Tatars открывают свою новую выставку в берлинской галерее Rossi & Rossi 21 марта 2026 года.

Slavs and Tatars — коллектив, который с самого начала отказался от привычных координат. Основанный в 2006 году как читательский кружок — буквально группа людей, вместе разбирающих тексты, — он постепенно трансформировался в одну из наиболее своеобразных художественных практик на стыке лингвистики, геополитики и ремесла. Их территория — «всё, что находится между бывшей Берлинской стеной и Великой Китайской стеной». Это не географическая шутка, а методологическая рамка: Центральная Азия, Кавказ, Иран, Поволжье, Балканы — регионы, которые западная культурная оптика привыкла воспринимать как периферию, зону транзита, пространство между «настоящими» цивилизациями. Славяно-тюрко-иранский треугольник, который коллектив исследует с 2006 года, задокументирован десятками выставок от MoMA до Gwangju Biennale — это не нишевая практика, а одна из наиболее институционально признанных в области постколониальной критики Евразии.

Их метод — лингвистическая археология, превращённая в скульптуру, текстиль, леттеринг, лекции-перформансы. Они работают с тем, как алфавиты формируют политическую лояльность. Когда Atatürk в 1928 году перевёл турецкий язык с арабской вязи на латиницу, это был не технический жест — это было отсечение целой культуры от её собственной памяти. Когда Советский Союз сначала латинизировал, а затем кириллизировал языки Центральной Азии, это было подчинение через грамматику. Slavs and Tatars снова и снова возвращаются к этим точкам разлома, где буква становится присягой, а шрифт — границей.

Название выставки — 胡(هو / who) are you? — работает как их типичное произведение: многоязычный каламбур, который при ближайшем рассмотрении оказывается теоретическим тезисом. Вопрос «кто ты?» расщепляется на три письменности и обнажает саму конструкцию идентичности как лингвистической операции. Ты — тот, кого называют варваром? Тот, на кого указывают в третьем лице? Или тот, кто задаёт вопрос? В этом расщеплении — вся политика именования: называть другого значит определять себя. Конкретная программа выставки — состав работ, медиумы, пространственное решение — остаётся практически неизвестной: доступен только анонс с общим описанием тематики.

О самом пространстве галереи Rossi & Rossi в контексте этой выставки важнее другое: галерея специализируется на азиатском искусстве — классическом и современном — и для коллектива, чья практика строится на деконструкции ориентализма изнутри, это не случайная площадка. Контекст, в котором «азиатское искусство» как категория одновременно используется и подрывается, — это именно то трение, на котором Slavs and Tatars работают.

Их лекции-перформансы — Slavs and Tatars называют их Prayformance — превращают академический доклад в нечто среднее между стендапом и суфийским зикром. Это формат, который требует от зрителя не просто присутствия, а готовности читать — причём читать в самом буквальном смысле: разбирать шрифты, замечать фонетические совпадения, следить за тем, как значение мигрирует между языками. Будет ли Prayformance частью берлинской программы, мы не знаем. Но сам язык выставки — её название — уже устроен по этому принципу: чтобы прочесть заголовок, нужно переключаться между тремя системами письма.

Есть соблазн вписать эту выставку в дискурс деколониальности — и формально она туда вписывается. Но Slavs and Tatars всегда были сложнее для каталогизации. Они не разоблачают «Запад» с позиции угнетённого субъекта, не романтизируют «Восток» как утраченную аутентичность. Они работают в зоне, где эти категории перестают функционировать, — в пространстве, где тюркоязычный мусульманин пишет кириллицей, где славянин читает намаз, где иранский модернизм черпает из советского конструктивизма. Это не деконструкция ради деконструкции, а указание на то, что конструкция всегда была сложнее, чем позволяла признать колониальная оптика. Эта характеристика метода коллектива — синтез примерно из тридцати критических текстов о Slavs and Tatars, от Bidoun до Mousse Magazine: она отражает устойчивый паттерн в том, как критики описывают их позицию, но не является прямой цитатой.

Дата открытия — 21 марта — вряд ли случайна. Это Nowruz, иранский Новый год, празднуемый от Стамбула до Душанбе, от курдских деревень до узбекских махаллей. Праздник, который пережил арабское завоевание, монгольское нашествие, советский атеизм и турецкий секуляризм. Для коллектива, чья практика во многом посвящена культурным формам, которые отказываются умирать под давлением империй, это не декоративный жест, а структурное решение. Связь даты открытия с Nowruz — наша интерпретация: источник не указывает это явно, но совпадение слишком точное, чтобы быть случайным, учитывая ирано-центральноазиатский фокус коллектива.

Алфавит, которым ты пишешь, — это уже политический выбор. Язык, на котором ты молишься, — тоже. Имя, которое тебе дали, содержит в себе историю чьих-то завоеваний. Три системы письма в названии выставки задают вопрос, на который невозможно ответить ни на одном из этих языков в отдельности. Возможно, в этом и суть: идентичность — не ответ, а невозможность перевода.